1. В. Гопман «Двенадцать подвигов ландграфа Скиминока»

2. Игорь Черный «Страшно, аж жуть! Новый герой в старых условиях»

3. Игорь Черный «Рыжий Дон Кихот»

4. Игорь Черный «Веселые детективы фантаста Андрея Белянина»

5. Игорь Черный «Отблески Сайлемских костров»

6. Игорь Черный «Восточный диван Андрея Белянина, или Детектив наизнанку»

7. Ольга Жакова «Кое что о природе смеха…»

8. Ольга Жакова «Читаю ладони твои, как Библию…» (о женском)

9. Ольга Жакова «Лукошкинский мiръ: или утопия, или смешно»



В. Гопман
«Двенадцать подвигов ландграфа Скиминока»

Грубые законы и обычаи, о которых говорится в этой повести, исторически вполне достоверны, и эпизоды, их поясняющие, тоже вполне соответствуют тому, что нам рассказывает история.

М.Твен. Янки из Коннектикута при дворе короля Артура

Как можно попасть в сказочную страну? По-разному: кэрролловская Алиса провалилась в кроличью норку, детям из сказок Льюиса достаточно было коснуться волшебного кольца или залезть в платяной шкаф, герои повести «31 июня» Дж.Б.Пристли просто проходили сквозь стену и оказывались в королевстве Перадор, твеновский янки не только перенесся веков на пятнадцать назад, но еще и очутился по другую сторону Атлантики после того, как его здорово огрели по голове (вот, пожалуй, такой способ следует рекомендовать в последнюю очередь). Происходит это всегда: 1) неожиданно для героя, 2) на удивление просто и 3) быстро. Словом, как и произошло с героем романа Белянина.

Итак, молодой человек двадцати семи лет приезжает с женой и друзьями в Прибалтику, отправляется на экскурсию в старинный замок и — оказывается в стране, напоминающей средневековую Англию. Зовут молодого человека Андрей, он закончил художественную школу, отслужил в армии (погранвойска), работает художником-оформителем. Вот и все, что мы знаем о нем. Выглядит он, как и тысячи его сверстников, как — наверняка — многие из читателей его приключений: высокий, спортивный, в рубашке «мустанг» и джинсах «Райфл», и оттого, очевидно, читателю легче понять состояние героя, отождествить себя с ним, представив себя на его месте в волшебной стране, знакомой нам (как и ему) по рыцарским романам.

Правит здесь Ризенкампф — злодей, как и положено человеку, занимающему такой пост, причем злодей он весьма опасный, потому что волшебник. Нравы же в этом средневековом королевстве простые: прав тот, кто сильнее, в чем герою приходится убеждаться на каждом шагу. И если бы не волшебный меч — «длинный узкий клинок белого, отдающего голубизной металла; длинная рукоять, равно удобная как для одной, так и для двух рук, чуть изогнутая крестовина, абсолютное отсутствие всяческих украшений — он и не нуждался в них»,— то Андрею пришлось бы худо. Но с таким мечом он мог не бояться ни бога, ни черта (и черти вскоре появились…).

Спора нет, меч хорош, он бесценный помощник героя, но победа зависит все же от того, в чьих руках меч находится, кто направляет блистающий клинок (помните ответ Суворова на упреки в том, что он выигрывает битвы только благодаря везению: «Помилуй бог, сегодня везение, завтра везение, дайте же немного и уму!..»). Меч Без Имени, оружие «благородства, чести и справедливости», помогал только тому, кто защищал правое дело, вступался за слабых и униженных.

Какие только приключения не выпадали на долю героя: он уничтожил банду Волчьего Когтя, наводившего страх на всю округу; спас от гибели девушку,обвиненную в колдовстве; сумел пройти сквозь легендарное Тихое Пристанище, обитель ведьм; вооруженный лишь мечом, выиграл рыцарский турнир, победив лучших бойцов; спас своего пажа, спустившись в преисподнюю, чего не удавалось сделать никому из людей, разбив наголо чертей и перехитрив саму Смерть (с которой он чуть не подружился — а уж выпивать со Смертью никому из смертных точно не приходилось!..).

Список подвигов внушителен — и венчает его победа в знаменитой Ристальской битве. Но победы героя были бы невозможны, если бы он сражался в одиночестве, как его предшественники, которые именно потому и погибли. О том, почему побеждал Андрей, прозванный Скиминоком, сказано в «Хрониках Локхайма» так: «…тринадцатый ландграф не был героем, не был мудрецом, не был магом. Он шел вперед, а друзья прикрывали его спину». Герой добр, великодушен, располагает к себе — и люди тянутся к нему. Со всеми он находит общий язык, будь то паж Лия или оруженосец Жан, король Плимутрок или маг Матвеич, маркиз де Браз или Злобыня Никитич. Он подружился даже с чертом Брумелем и драконом Кроликом, и они тоже стали ему помогать. Именно поэтому смог герой совершить, казалось бы, невозможное — победить зло в королевстве Локхайм.

А сколько всякой нечисти встречалось ему! Вампиры и великаны, которым «крепостная стена доходила в лучшем случае до груди», гоблины и ожившие мертвецы «в лохмотьях еще не отпавшей плоти», упыри и волкодлаки, оборотни и даже «улыбчивые людоеды»…

Герой не мог потерпеть поражение — и не потому, что так велят законы литературные, жанровые, согласно которым сказка должна кончаться хорошо, а законы нравственные, человеческие, по которым добро выше зла и должно его победить. Ибо на этом стоит мир, на этом построена человеческая жизнь, где бы и когда бы она ни происходила. И наша современность в этом отношении ничем не отличается от прошлого, пусть вымышленного,сказочного. Хотя мир средневековья, по мнению героя, и обладает определенными преимуществами: «… например, возможность все называть своими именами. Если он — враг, то так ему и заявляешь. Бьешь мечом по голове и переходишь к следующему. Если друг, значит, он прикрывает твою спину и дежурит полночи, пока не придет твоя смена. Лжец, подлец, негодяй, разбойник — говори в лицо, иначе тебя просто не поймут. Порой мне казалось, что именно в этом мире я чувствую себя в чем-то уютнее и спокойнее!»

Роман Белянина — своеобразный пастиш (этим термином принято называть художественное произведение, представляющее собой монтаж из различных произведений одного или нескольких авторов). Одна из классических книг такого рода, написанных в традиции фэнтези (а Белянин работает в этой традиции),— роман Джона Майерса «Серебряный вихор», переведенный у нас в 1993 году. Отметим наиболее очевидные параллели и аллюзии у Белянина. Это прежде всего Марк Твен с его «Янки из Коннектикута…» (например, паж Лия при Андрее — это Сэнди при герое американского писателя) и Сервантес (например, в начале повести сцена освобождения Лии напоминает схожую сцену из «Дон Кихота»), Толкин (из «Хоббита» пришли гоблины и дракон Кролик, напоминающий также и драконов из сказок Несбит) и Шарль де Костер (эпизоды с монахами напоминают сцены из «Тиля Уленшпигеля»). Вспоминается Свифт при появлении летающего города Локхайм — он явно прилетел оттуда же, откуда и Лапуту из «Гулливера»; а когда перед нами впервые предстает маг Матвеич — бывший врач-ветеринар Виктор Михайлович Матвеев, то сразу вспоминаешь доктора Айболита, настоящего, земного, которого герои повести Стругацких «Экспедиция в преисподнюю» встречают на далекой Планете Негодяев. А еще и «31 июня» Пристли, и роман «Меч в камне» Теренса Уайта, и многое другое…

Подчас этот параллелизм различим на уровне сходства ситуаций или отдельных образов, подчас —на уровне цитат,разумеется, переиначенных, но узнаваемых. Например, когда герой думает: «Никому не посоветовал бы становиться между рыцарем и горячей свининой», это не что иное, как цитата из «Короля Лира»: «Не суйся меж драконом и яростью его!» Забавно, что порой узнается совсем иная лексика — например, когда оруженосец героя восклицает: «Жить надо в кайф!», то повторяет лозунг современной отечественной «попсовой» певицы. Кто-то возмущенно фыркнет: «Эклектика!» Да нет, это лишь литературная игра, игра веселая, по правилам, которые устанавливает сам автор, изобретательно и озорно создающий свой воображаемый мир (чего стоит, скажем, имя короля — Плимутрок, образованное от названия породы кур).

И мне очень понравилось, что Белянин не стал давать имя мечу лорда Скиминока — ведь только у героев рыцарского эпоса мечи имели имена: Экскалибур короля Артура, Дюрандаль Роланда, Бальмунг Зигфрида (из «Песни о Нибелунгах»). А герой романа, несмотря на свои многочисленные подвиги—ровно двенадцать, как у Геракла! — не по-геройски скромен.

Итак, все кончается хорошо: добро торжествует, зло покарано. Но есть, есть в последних словах романа скрытое авторское лукавство. Продолжение следует?..



Игорь Черный
«Страшно, аж жуть!
Новый герой в старых условиях»

Всем, наверное, памятна старая шутка о том, как ученые, заложив в компьютер специальную программу, получили универсальный русский анекдот. Знакомство с рецензируемой книгой почему-то напомнило о той давней истории. Не оттого ли, что автор попытался под одной обложкой объединить все модные нынче литературные жанры: детектив, боевик, «славянское» фэнтези, мистику и шуточный (балаганный) роман? И в главные герои взят не кто-либо, а новоявленный «дядя Степа», словно минуту назад сошедший со страниц книготелесериала «Менты».

Думается, что А. Белянин хотел написать пародийный роман, обыгрывающий штампы названных выше жанров. Если это так, то авторский замысел вполне удался. И при всей пародийности книги она имеет и собственную художественную ценность. Это очень приятный и увлекательный текст, написанный добротным языком, с живыми, запоминающимися образами, главным из которых является, конечно же, «сыскной воевода» Никита Иванович Ивашов.

Уже сами обстоятельства появления Никиты Ивановича в царстве славного Гороха (в котором отчего-то угадывается Иван Васильевич, хоть и Грозный, но более напоминающий того, что «меняет профессию») вызывает ассоциации с целой вереницей хорошо известных читателю романов: «Амберскими хрониками» Желязны, «Создателем Вселенных» Фармера, «Не время для драконов» Перумова и Лукьяненко, «Мессия очищает диск» Олди, «Лабиринтом» Макса Фрая. Однако в отличие от большинства своих предшественников герой Белянина не устраивает революций и переворотов, не становится императором и не ведет затяжных войн, а довольствуется скромной должностью участкового и суровыми буднями службы, которая «и опасна, и трудна». Цитата из песни, звучавшей в другом милицейском сериале («Следствие ведут ЗНАТОКИ»), не случайна, потому что в новообразованном царем Горохом отделении милиции служит почти такая же троица: сам Ивашов, эксперт-криминалист Баба Яга (которая Кибрит за пояс заткнет) и Дмитрий Лобов — «герой с фигурой Терминатора, только ростом повыше, а мозгов… вровень, что у одного, что у другого». И вот эта троица в меру своих сил и возможностей сражается со всевозможной нечистью, пытающейся погубить землю Русскую. То это «лица восточной национальности», наводнившие столицу двойниками первых чиновников государства, то заезжие немцы-проповедники, желающие отдать Русь во власть Вельзевула. Прямо скажем, дела не совсем традиционные для правоохранительных органов. О таких только в современных супербоевиках прочитаешь. «Страшно, аж жуть!» — как писал В.С. Высоцкий.

Похвальна попытка А. Белянина создать образ положительного героя, о котором так долго мечтала наша литература. Никита Ивашов — истинно русский герой. Это и рыцарь без страха и упрека, и поэтически настроенная натура. Не случайно к нему, как к своему, тянутся всевозможные персонажи отечественного фольклора: русалки, полевик, водяной, леший. И даже сам Кощей Бессмертный (местный криминальный авторитет) относится к сыскному воеводе с уважением. Да и простой народ видит в Никите Ивановиче своего заступника. Лишь одно вызывает смутные опасения. Упорное нежелание молодого и видного собой парня найти себе красну девицу. Правда, тон здесь задает сам царь-государь, панически не желающий расстаться со своим положением вдовца. Но ведь это не оправдание. Хотя, конечно, законы жанра требуют холостого статуса героя. Женатый детектив — это уже не боевик (тем более фантастический), а мелодрама. Вспомним ошибку создателей «Ментов», решивших женить Ларина и теперь не знающих, что делать с супругой обаятельнейшего капитана.

Судя по всему, в скором будущем нас ожидает продолжение приключений героя, т.е. превращение романа в цикл. И вновь с «восточным» уклоном. Что ж, даст Бог, одолеем супостата и на этот раз.

Игорь Черный
«Рыжий Дон Кихот»

В этом романе многое нетрадиционно: не совсем типичный для современного фантастического боевика герой, нетрадиционной ориентации друг героя и, главное, совершенно нетрадиционный Андрей Белянин. Читатель привык к несколько иным произведениям этого автора — веселым, озорным, с изрядной долей комизма и буффонады. Взяв в руки «Рыжего рыцаря», он должен быть готовым к неожиданностям. Текст, который ему предстоит освоить, довольно непрост. В нем много подводных рифов и мелей, на которых можно забуксовать. Так, например, писатель отошел от свойственной прежним его книгам однолинейности сюжета. Он вводит две основные сюжетные линии: историю Нэда Гамильтона-младшего, волею злых сил очутившегося в нашем суматошном времени, и историю черного замка Мальдорор. Они перемежаются, чередуются. Белянин словно дразнит читателя. Едва тот настроится на восприятие одной линии, одного сюжета, с затаенным дыханием ожидая развязки очередной напряженной ситуации, как происходит смена декораций и актерского состава. Это порой раздражает, заставляет возвращаться к предыдущему отрывку, перечитывать его. Но, что принципиально, это разрушает монотонность повествования, побуждает читателя к активизации мыслительных процессов.

В качестве отправной точки основного сюжета Белянин вновь использует прием с перемещением героя во времени и пространстве. Однако если раньше главным действующим лицом его книг был наш современник, который попадал в условно-сказочное время, то в «Рыжем рыцаре» все наоборот. Герой из реального исторического прошлого (Средневековья) оказывается в реальном будущем (настоящем для нас).

Следует отметить, что в последние пять лет усилился интерес российских фантастов к западному Средневековью, рыцарству. Появилось сразу несколько сериалов, посвященных эпохе III крестового похода,— циклы романов В.Свержина о сотрудниках Института экспериментальной истории и А.Мартьянова «Вестники времен». Как ни удивительно, но Нэд Гамильтон из того же времени, в котором живут и действуют персонажи названных выше книг. Что ж, так уж повелось, что для нас рыцарство, турниры и подвиги в честь Прекрасной Дамы ассоциируются с тремя именами: короля Артура, короля Ричарда Львиное Сердце и Дон Кихота. Артур, несмотря на то что он недавно стал персонажем российского фэнтезийно-юмористического сериала, все же фигура не очень близкая сердцу среднего отечественного читателя. Мало кто может похвастаться тем, что с наслаждением читал труд Томаса Мэлори «Смерть Артура». Несколько иначе обстоит дело с Ричардом I Плантагенетом. Благодаря хрестоматийному роману Вальтера Скотта «Айвенго», многочисленным пересказам баллад о Робин Гуде, нескольким удачным экранизациям Ричард Львиное Сердце воспринимается нами едва ли не земляком. Опять же время его правления — это вам не раннее Средневековье с его дикими нравами, а времена куртуазного рыцарства, то есть вполне пристойного и понятного.

А.Мартьянов на страницах послесловий к своим романам изложил суть понимания им Средневековья. По его мнению, те времена «можно назвать самой величайшей эрой в истории человечества». Писатель утверждает, что «каждый человек тогда жил именно в свое удовольствие, а не как грязное животное. Не было залитых нечистотами до крыш городов, не было холодных и сырых замков, обитатели которых повально болели туберкулезом, а «угнетатели», между прочим, прекрасно понимали, что от «угнетенных» прежде всего зависит их благосостояние, и искренне заботились о народе, не считая его «вонючим быдлом».

Солидарен с коллегой во взгляде на эпоху и Андрей Белянин. Его герой обладает поразительно гибкой и устойчивой для средневекового человека психикой. Вспомним многочисленные книги и фильмы, рассказывающие о прибытии в наш век выходцев из былых времен. Как правило, все эти герои переживают культурный шок. Рыжий же рыцарь как-то поразительно быстро вписался в интерьер ХХI века с его телевизорами, магнитофонами, телефонами, автомобилями и самолетами. Нэда куда больше шокируют некуртуазные манеры его новой подруги и аномалии в поведении сэра Валерия Люстрицкого. Белянин вполне убедительно объясняет такое положение вещей тем, что психика героя как истинного сына своего века была устроена особым образом. Он ежеминутно готов к встрече с чудом, волшебством, c чем-то необъяснимым и загадочным. Потому и ведет себя Гамильтон-младший во время странствий славной троицы куда более достойно и уверенно, чем его спутники. Нэда вовсе не страшат стычки с троллями, горгульями, магами, стальными крепостями-танками, сатанистами. Он рыцарь, обязанный защищать сирых и слабых, тех, кто нуждается в его помощи. И тут вспоминается иной литературный герой — Рыцарь Печального Образа.

Возможно, когда-то «Дон Кихот» и был юмористической книгой, поскольку задумывался и писался как пародия на рыцарские романы. Чудак и фантазер, начитавшийся книжек о рыцарях, драконах, волшебниках и заколдованных принцессах, надел старенькие доспехи и отправился путешествовать по Испании в поисках подвигов и приключений. «Смешно? Не правда ли, смешно? Смешно!» — как пел когда-то В.С.Высоцкий. Не исключено, что современники Сервантеса действительно хохотали над страницами этого мудрого и грустного сочинения. И как не потешаться над тем, что один-единственный человек выломился из общей атмосферы ханжества и лицемерия и попытался силой собственного примера показать, что не перевелись еще благородные люди в наихристианнейшем королевстве.

Так и Нэд Гамильтон-младший. Он, может быть, и впрямь смешон в своем упорном желании называть всех на «вы», быть честным и учтивым с каждым, даже с неприятелем. Молодой крестоносец не совпадает по фазе с нашим собственным временем и поведением. Но почему тогда к концу произведения меняется в лучшую сторону Илона, почему манерный гей Люстрицкий обретает твердость и превращается в Синего рыцаря? Не оттого ли, что рядом с ними есть живой укор, живой эталон верности, чести и благородства, помогающий им избавиться от внешней шелухи, стать теми, кем они являются на самом деле?

Рыжий донкихот объявляет войну нашему рациональному миру, в котором причудливо сплелись равнодушие, цинизм, вульгарность с наивной доверчивостью, жаждой чуда, ярких и сильных впечатлений. И противники у него серьезнее, чем ветряные мельницы или невежественные пастухи. Основной удар герой Белянина наносит отнюдь не по черному воинству Мальдорора. Этот враг достаточно традиционен для фэнтези. Если бы романист ограничился только этим противостоянием, то вряд ли книга получилась бы такой живой и актуальной. Очередная вариация на тему «31 июня» и не больше. Однако «Рыжий рыцарь» читается с неослабевающим интересом, словно крутой боевик о схватке какого-либо Супермена с мафией. Проистекает это оттого, что Белянин затронул серьезную проблему защиты национальной самобытности, культурного пространства. На волнах перестройки и последовавшего за ней краха государственной идеологии в Россию хлынули всевозможные проповедники, распространились нетрадиционные религиозные общины и секты. Раньше с ними благополучно боролась милиция и разного уровня комитеты партии. Теперь же справиться с иноземным духовным дурманом по плечу разве что Рыжему рыцарю. Глубоко символичными в этом плане являются пророчества о его пришествии, содержащиеся в анналах Мальдорора и в «Письменах года». Любая эпоха, подчеркивает писатель, нуждается в своем герое, рыцаре без страха и упрека.

И, конечно, каждый рыцарь нуждается в Прекрасной Даме и Верном Оруженосце. У Нэда Гамильтона есть и та, и другой. Образы Илоны Щербатовой и Валеры Люстрицкого дополняют портрет главного героя, оттеняя и высвечивая отдельные его черты. Несостоявшаяся фотомодель Илона — несомненная удача Белянина. Женские образы вообще являются слабым местом в книгах современных фантастов-мужчин. Да и не только фантастов. В принципе подлинные типажи современной девушки можно, на наш субъективный взгляд, встретить лишь в так называемом «женском детективе» — книгах Марининой, Серовой, Поляковой, Малышевой, Дашковой. Леди Илона чем-то напомнила героинь этих книг. Писатель сумел создать тип городской девчонки рубежа двух тысячелетий. С ее сленгом, вызывающим поведением, которые есть не более чем средство самозащиты, маскировка, из-под которой нет-нет да и выглянет совсем другая Илона. Добрая, нежная, способная на большое чувство и большие дела.

Если Рыжий рыцарь — само воплощение мужественности, то образ рыцаря Синего понадобился автору для «снижения» высокого героя, для уравновешения его с читателем. Люстрицкий — персонаж комический, даже немного шаржированный. Но не будь его, Нэд выглядел бы уж слишком идеальным, неземным. Этаким интеллигентным хлюпиком, сошедшим со страниц сентиментального женского романа. А так сразу возникает контраст. Как только Рыжего рыцаря заносит в заоблачные выси, Валера осаживает его, возвращая на грешную землю, в реальный мир.

Главное качество романа Андрея Белянина — это то, что «Рыжий рыцарь» очень добрая книга. Справедливость в ней всегда торжествует. Порок и зло наказаны, как и положено в сказке. Однако наказание это происходит не после долгих, жестоких и кровавых разборок, столь типичных для современной фэнтези. Конфликт решается вполне по-белянински. Действие договора между Сатаной и владыками Мальдорора исчерпывается, когда документ был использован Синим рыцарем в качестве пипифакса. Вновь снижение высокого сюжета. И вновь финал, дающий надежду на новую встречу с полюбившимися героями. Мы говорим им: «До свидания». Расставанье не для нас.



Игорь Черный
«Веселые детективы фантаста Андрея Белянина»

Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти «Женитьбу Фигаро».

А.С. Пушкин

Пушкинский Бомарше, цитируемый Сальери в разговоре с Моцартом, конечно же был прав. Прав как истинный сын своего века, века «отрицанья и сомненья». Веселость, легкость литературного произведения считалась в XVIII веке одним из главных его достоинств. «Поучая, забавлять» — такую задачу ставили перед писателем теоретики классицизма.

 Пишите языком доходчивым и внятным,
Умея сочетать полезное с приятным,—

призывал собратьев по перу Никола Буало. «Имеет право на существование любой литературный жанр, кроме скучного»,— утверждал Мольер. Так было…

Со временем литература разучилась просто улыбаться. В особенности это относится к российской словесности. Даже в благословенном остроумном XVIII столетии наши ведущие поэты, драматурги и прозаики не улыбались, а насмехались, критиковали, жгли огнем «пламенной сатиры». Уже в следующем, XIX веке «серьезность» стала одним из основных требований, предъявлявшихся критикой и обществом к литературе. И редкие смельчаки, пытавшиеся писать смешно, вынуждены были маскироваться. У Гоголя — не просто смех, а «смех сквозь слезы». Примерно то же (конечно, со многими оговорками) мы видим и у Салтыкова-Щедрина.

ХХ век — век революций и двух мировых войн — тоже не очень-то давал расслабляться. Аверченко, Ильф и Петров, Булгаков, Войнович, Стругацкие (имеются в виду «Понедельник…» и «Сказка о Тройке»), многие другие, коих уже и не упомнишь. Разве они улыбались? Так ли смешны Максудов, Чонкин и даже сам неподражаемый Остап Бендер? Все та же «муза пламенной сатиры» вдохновляла авторов на создание их бессмертных творений. А как хотелось порой именно расслабиться, отвлечься за бутылкой «Советского шампанского» и книгой нашего собственного Весельчака от грустных раздумий о судьбах Отечества, о хлебе насущном, очередях и дефиците…

Но вернемся к мысли Мольера о скучных и веселых жанрах. Детектив уже по определению — нескучный жанр. Однако можно ли считать веселой книгу, где описываются кражи, убийства, розыск и задержание преступника? Бывает и такое. Например, польская романистка Иоанна Хмелевская создала едва ли не классические образцы так называемого «иронического детектива». Или Картер Браун с его сериалом о детективе в юбке Мевис Зейдлиц — «зеленоглазой блондинистой дурище». Да чего далеко ходить. Взяв в руки любой из детективов современной российской писательницы Татьяны Поляковой, вы будете хохотать уже на второй или третьей странице. Кстати, не заставляет ли задуматься тот факт, что почти все иронические детективы повествуют именно о женщинах-сыщиках (вот вспомнилась и шеф детективного агентства Берта Кул из романов Гарднера). Это симптоматично — все же детектив серьезный жанр. Следствие, как правило, в нем ведет мужчина. Сыщик-женщина (за исключением разве что мисс Марпл) уже с самого начала воспринимается как насмешка над благородной и достаточно тяжелой профессией. Не случайно до недавнего времени в школах милиции девушки-курсанты были редкостью.

А если задачу усложнить еще больше? Попробуем отыскать не просто веселый детектив, а веселый фантастический детектив. Ну, в зарубежной литературе это, естественно, Роберт Асприн. В российской же аналогов почти нет. Есть веселая фантастика, но не детективная. Есть и фантастические детективы. Однако они слабо подпадают под определение «веселый». Здесь мы вновь возвращаемся к той же проблеме, о которой говорилось выше: смешна ли книга, описывающая убийства и насилие.

Думается, после нашего длинного вступления у читателя уже не должно возникнуть сомнений, что книга, которую он держит в руках, в некотором роде явление редкостное для современной российской фантастики. Редкостное уже хотя бы потому, что главным героем веселых фантастических детективов астраханца Андрея Белянина (его «Летучий корабль» — третья часть цикла, начатого романами «Тайный сыск царя Гороха» и «Заговор Черной Мессы») является не крутой сыщик-супермен, балансирующий на грани закона и беззакония, не хитроумная зеленоглазая блондинка, владеющая приемами карате и восточной магией, а обычный парень, участковый милиционер. Этакий гибрид дяди Степы и Анискина.

Говоря о творчестве Андрея Белянина, известный критик В. Гопман справедливо отмечал, что книги писателя — «своеобразный пастиш» (этим термином принято называть художественное произведение, представляющее собой монтаж из различных произведений одного или нескольких авторов). Данное определение отчасти верно и в отношении цикла о «тайном сыске царя Гороха». Особенно применительно к первой книге. При знакомстве с нею сначала вспомнилась старая шутка о том, как ученые, заложив в компьютер специальную программу, получили универсальный русский анекдот. Показалось, что А. Белянин попытался под одной обложкой объединить все модные нынче литературные жанры: детектив, боевик, «славянское» фэнтези, мистику и шуточный (балаганный) роман. Мы предположили даже, что автор хотел написать пародийный роман, обыгрывающий штампы названных выше жанров. Однако при подготовке данного послесловия пришлось перечитать «Тайный сыск…», чтобы сопоставить его с «Летучим кораблем». И все три романа выстроились в особый ряд, где каждый новый компонент сложнее предыдущего.

Литературные реминисценции вообще являются одним из самых распространенных приемов в современной российской фантастике. Некоторые писатели используют в своих текстах скрытые, но всеми узнаваемые цитаты из произведений друзей и «неприятелей» по цеху. Это своеобразная игра. Элемент то ли богемной тусовки, то ли литературной борьбы. Примеры находим в романах Л. Вершинина, А. Валентинова, С. Лукьяненко и Ю. Буркина и др. Иные же авторы уснащают книги реминисценциями для того, чтобы поставить свои сочинения в общелитературный контекст. Такая традиция идет еще от «Слова о полку Игореве», в зачине которого поэт упоминает своего предшественника и наставника Бояна. В подобном ключе работает Г. Л. Олди. Творчество Андрея Белянина ближе именно ко второму роду сочинений. Расставив в начале «Тайного сыска» литературные маячки-ориентиры, показывающие, на что именно может рассчитывать читатель, взявший в руки его книгу, писатель в дальнейшем уже не возвращается к этому. И если в ранних его вещах (трилогии о Мече Без Имени, «Джеке Сумасшедшем короле») реминисценции служили чем-то вроде тягача для толкания сюжета, то в «Рыжем рыцаре» и «Летучем корабле» Белянин уже прекрасно обходится без чужих «технических средств», полагаясь в основном на свои собственные силы.

Почти во всех книгах А. Белянина используется один и тот же сюжетный ход: перемещение героя во времени и пространстве и приключения его в новой реальности. Что ж, мировая литература изобрела не так много сюжетов, чтобы они не повторялись. Если писателю нравится работать именно в данном направлении и книги его не напоминают одна другую — бога ради. Белянину, на наш взгляд, пока удалось избежать самоповторения. Он еще не попал в тот замкнутый круг, из которого писателю бывает так трудно, почти невозможно выбраться. Хотя опасность такого рода существует и о ней следует помнить. Пока же его книги, в частности веселая детективно-фантастическая трилогия из времен царя Гороха,— это очень приятные и увлекательные тексты, написанные добротным языком, с живыми, запоминающимися образами, главным из которых является конечно же «сыскной воевода» Никита Иванович Ивашов.

Уже сами обстоятельства появления Никиты Ивановича в царстве славного Гороха (в котором отчего-то угадывается Иван Васильевич, хоть и Грозный, но более напоминающий того, что «меняет профессию») вызывает ассоциации с целой вереницей хорошо известных читателю романов: «Амберскими хрониками» Желязны, «Создателем вселенной» Фармера, «Не время для драконов» Перумова и Лукьяненко, «Мессия очищает диск» Олди, «Лабиринтом» Макса Фрая. Однако, в отличие от большинства своих предшественников, герой Белянина не устраивает революций и переворотов, не становится императором и не ведет затяжных войн, а довольствуется скромной должностью участкового и суровыми буднями службы, которая «и опасна, и трудна». Цитата из песни, звучавшей в милицейском сериале «Следствие ведут ЗНАТОКИ», не случайна. Потому что в новообразованном царем Горохом отделении милиции служит почти такая же троица: сам Ивашов, эксперт-криминалист Баба Яга (которая Кибрит за пояс заткнет) и Дмитрий Лобов — «герой с фигурой Терминатора, только ростом повыше, а мозгов… вровень, что у одного, что у другого». И вот эта троица в меру своих сил и возможностей сражается со всякой нечистью, пытающейся погубить землю Русскую. То это «лица восточной национальности» — шамаханы, наводнившие столицу двойниками первых чиновников государства, то заезжие немцы-проповедники, желающие отдать Русь во власть Вельзевула, то Кощей Бессмертный, похитивший чертежи летучего корабля. Прямо скажем, дела не совсем традиционные для правоохранительных органов. О таких ситуациях только в современных супербоевиках прочитаешь. «Страшно, аж жуть!» — как писал В. С. Высоцкий.

Похвальна попытка А. Белянина создать образ положительного героя, о котором так долго мечтала наша литература. Никита Ивашов — истинно русский герой. Это и рыцарь без страха и упрека, и поэтически настроенная натура. Не случайно к нему как к своему тянутся многочисленные персонажи отечественного фольклора: русалки, полевик, водяной, леший. И даже девушка, в которую влюбился Никита («Летучий корабль»), оказывается «бесовкой» с рожками и хвостиком. Сам Кощей Бессмертный (местный криминальный авторитет) относится к сыскному воеводе с уважением, хотя и пытается при каждом удобном случае его извести. Да и простой народ видит в Никите Ивановиче своего заступника. Вспомним сцену народного бунта из «Летучего корабля», когда лукошкинцы требуют от царя Гороха освободить «батюшку участкового». На наш взгляд, романист верно уловил настроения, витающие в обществе. Народу, читателю просто надоело постоянное очернительство работников правоохранительных органов, валом идущее со страниц газет и журналов. Может создаться впечатление, что у нас вообще никто не борется с преступностью, а милиция занята внутриведомственными разборками. Потому и воспринят на ура телесериал «Менты», и умиляются зрители от ретроспективного показа «ЗНАТОКов», требуя снять их продолжение, что истосковались люди по подлинным защитникам их прав. Вспомним, насколько культовым был образ дяди Степы, насколько уважаемой была милицейская форма. Заметим, что на Международном фестивале фантастики «Звездный мост-2000», проходившем в Харькове, А. Белянин был удостоен премии Университета внутренних дел МВД Украины «за создание положительного имиджа сотрудника милиции в романе «Тайный сыск царя Гороха».

Симпатичны и двое других ЗНАТОКов. Хорош увалень Митька — любитель кислой капусты и охотник до знатной потасовки. Это типично русский характер и в то же время дружеский шарж на некоторых сотрудников милиции младшего звена. Административное рвение и какая-то по-детски наивная, умиляющая любовь к сыщицкому труду нередко доводят Лобова до неприятных ситуаций: то его в петуха превратят, то сразу пять невест явятся в райотдел осматривать будущее место жительства. Умудренная годами и опытом, присмиревшая и проникшаяся религиозным духом (напомним ее манипуляции со святой водой, которую ей по «черноте» ее натуры вроде бы держать в доме не положено), Баба Яга сглаживает шероховатости, проистекающие от буйства крови молодых сослуживцев, выступая в качестве миротворца и няньки. Парадоксально то, что этот персонаж больше всех печется о чистоте милицейского мундира. «Да рази ж так надо посетителей принимать? — усовещивает Баба Яга Никиту, нагрубившего царю. — Сюда люди идут с бедой, с горем, судьбой али лихими людьми обиженные, мы им помочь обязаны». Колоритны и второстепенные персонажи: Кощей Бессмертный, царь Горох (тут бы провести ряд параллелей, намекнуть на определенные аллюзии, но, надеемся, внимательный читатель и сам сличит портрет с оригиналом), дьяк Филимон Груздев, «альтернативный» сыщик-бедолага Паша Псуров.

Несмотря на сказочный антураж, в детективной трилогии фантаста ощущается связь с современностью. «Знаете,— говорит главный герой в «Летучем корабле»,— я здесь уже полгода, и первое время только и думал, как вернуться обратно в свой мир. Не то чтобы здесь так уж плохо… Милицейская служба востребована во все времена, даже при царе Горохе, тем более что царь у нас деятельный и работать при нем интересно. Но домой все же тянуло страшно. Потом одно дело, второе, третье, кражи мелкие, профилактические операции, общественно-разъяснительная деятельность, как-то отвлекся… А уж когда ухнуло памятное «Дело о перстне с хризопразом»,— тогда и стало ясно, где моя настоящая родина. Не в далекой, затерянной в будущем, коммерческой Москве конца двадцатого столетия, а в небольшом городке Лукошкино, в древней полусказочной Руси, где простому народу без защиты родной милиции — ну никак». На первый взгляд прямая оппозиция Руси сказочной и России современной. Однако присмотревшись повнимательнее, вы увидите, что противопоставления нет. Никита Ивашов сталкивается с теми же проблемами, что и в своем собственном мире: военные действия с восточными соседями; борьба с распространением нетрадиционных, зачастую опасных для людей, религиозных учений; промышленный шпионаж; вмешательство непрофессионалов в работу правоохранительных органов. «Любимого коня цыгане свистнули? Бояре в думе из-за бюджета передрались? Ключница пропала, к подвалам не подойдешь, а у государя меда сорокаградусного для излечения не хватило? Тоже нет?! Господи, да что же там у вас… Неужели дьяк Филимон свои мемуары за границей большим тиражом выпустил, гад?!» Понимаем всю несопоставимость этих литературных явлений, но романы Белянина отчего-то напомнили популярный цикл «высоких» детективов Б. Акунина об Эрасте Фандорине. Там автор прячется в XIX веке, здесь — в фольклорно-сказочном пространстве. Однако результат остается тем же.

При всей внешней простоте текстов Белянина, их веселости, они буквально насыщены символикой. Чего стоит одно лишь только царство размером с деревню или небольшой городок. А ведь именно на таких провинциальных Лукошкиных стоит Русь-матушка. Ими она кормится, там сохранился истинно русский дух. Воссоздать неподражаемую атмосферу места, где все всех и обо всем знают, мог только писатель, сам родившийся и живущий в таком вот Лукошкине (да не обидятся на меня обитатели славного города Астрахани). А петух — символ пробуждения и спасения? Всем сотрудникам Лукошкинского райотдела он надоел до смерти, все (кроме Бабы Яги) его мечтают пришибить. Охота на петуха, проходящая через все три романа цикла, комична. Но как раз петух и спасает неоднократно героя от Кощея Бессмертного. В последнем романе появляется и символ летучего корабля, совершающего бессмысленные круговые полеты. Этакая игрушка, на которую ушло столько труда и интеллектуальной энергии нашего народа и из-за которой полегло столько людей (кстати, эти настоящие трупы, а не временно выведенные из строя противники приближают «Летучий корабль» уже к «серьезному» детективу и отчасти снижают комизм романа).

Судя по всему, в скором будущем нас ожидает продолжение приключений героя. Что ж, даст бог, одолеем супостата и на этот раз. По нашему мнению, книги Белянина просто обречены на успех и долгую жизнь. Потому что людям нравятся добрые и веселые сказки с хорошим концом. Хоть взрослые это и старательно скрывают.



Игорь Черный
«Отблески Сайлемских костров»

Молчат гробницы, мумии и кости.
Лишь слову жизнь дана…

И.А. Бунин

Ксенофобия — нелюбовь к чужакам — одно из наиболее древних и плохо поддающихся искоренению чувств человека. Истоки его необходимо искать еще на заре человечества, когда люди постоянно находились в тяжелых условиях борьбы за выживание. Они были беззащитны перед разнообразными проявлениями враждебной им Природы, как бы предвидевшей, сколько бед ей может принести это двуногое прямоходящее существо.

«Чужой!» Это магическое, негативно окрашенное слово становилось поводом для преследования и уничтожения того, кто подпадал под данное определение. То ли это тугодум мамонт, то ли грозный пещерный медведь, то ли свой же собрат homo sapiens. И чем дальше уходил человек от дикой природы, чем цивилизованнее он становился, тем больше понятие «чужой» переносилось им на себе подобных. Черный, желтый, красный, белый — вон какие мы разные. И это только по цвету кожи. А национальные различия? А интеллектуальная непохожесть? «У-у, интеллигент! В очках и шляпе. Нет бы, как все…» Что «как все», сформулировать сложно. Но в принципе это значит не выламываться за пределы каких-то установленных и освященных временем и законом правил, обязательных для всех. И не дай бог нарушить эти каноны. Сразу же найдутся прокуроры и судьи, готовые отправить чужака на плаху, виселицу или костер. А для иных так камень на шею и в воду: «Тони, ведьма, тони». Вот об этих, последних, мы и поведем речь.

Женщинам, особенно же выделявшимся из общей массы своей красотой или умом, всегда не везло. Рядом с ними мужчины испытывали неудобство, комплекс неполноценности. Не зная, как подступиться к подобной, они предпочитали уничтожать ее морально или физически. Вспомним Сапфо, пожелавшую жить своим умом и по своим законам. Или растерзанную озверевшей толпой фанатиков Ипатию. А великомученицы Варвара и Екатерина? Но это отдельные, лежащие на поверхности примеры, зафиксированные Историей. А сколько их было, сапфо и ипатий, имена которых не сбереглись в анналах и хрониках?

Наиболее распространенным приговором женщине было обвинение ее в колдовстве, в том, что она Ведьма. «Эй ты, старая ведьма!» — можно услышать и сейчас обращение к какой-нибудь вредной старушенции. Но только никто не побежит в районный отдел милиции писать кляузу на соседку, обвиняя ее в совершении незаконных магических действий. А ведь еще совсем недавно…

Тысячу с лишним лет ведьм методично, с остервенением уничтожали как класс. Средневековые инквизиторы даже специальный трактат «Молот ведьм» сочинили в помощь начинающим и профессиональным борцам с колдуньями. Женщин топили, сжигали, вешали. Одним из самых громких и, пожалуй, одним из последних по времени стал процесс над ведьмами, прошедший в XVII веке в американском городе Сайлем. Сколько тогда было погублено беззащитных представительниц прекрасного пола! И это в то время, когда на европейских сценах вовсю шли трагедии Корнеля и Расина, а Декарт доказывал: «Мыслю — значит существую», провозглашая верховенство разумного над эмоциональным.

Затем ведьмы перекочевали из реальной жизни в жизнь вымышленную и стали неотъемлемой частью романтической и, в частности, фантастической литературы. Сколько о них написано, не перечесть. И вот книги астраханца Андрея Белянина «Моя жена — ведьма» и «Сестрёнка из Преисподней». Книги разные, достаточно непохожие одна на другую и неравноценные. Но связанные одним и тем же образом Ведьмы, по прихоти Судьбы ставшей женой главного героя романов.

Как всегда у Белянина, герой из нашего с вами мира попадает в Иномирье, чтобы там сразиться со Злом во имя торжества Добра. И, подчеркнем, снова, как и в трилогии о Мече Без Имени, героем является представитель творческой профессии. Тогда это был молодой художник, теперь — молодой питерский поэт. Творческой натуре гораздо проще поверить в Чудо, чем простому обывателю, удрученному заботами о куске хлеба насущного или о покупке очередного ковра или хрустальной люстры. С другой стороны, никто так не томится от серости и убогости окружающего мира, как Творец. Ему очень трудно смириться с повседневной рутиной, с зажатостью духа. И потому он устремляется в миры придуманные, созданные его воображением. Тут не важно, кто он по роду Дара — художник, композитор или литератор. Главное, чтобы дар этот был.

Таков и белянинский Сергей Александрович Гнедин — муж своей жены-ведьмы Натальи, а по совместительству «человек признанный, известный, член Союза писателей» и путешественник по Темным мирам. Это типичный наш современник, живущий на рубеже двух столетий. Советский человек по воспитанию и образу мыслей. «Убежденный», но не закоренелый атеист и скептик. Как, впрочем, и все мы до поры до времени. Пока не столкнемся лицом к лицу с «чужими» и не увидим отблесков сайлемских костров. Вот тогда-то и проявятся черная и белая половинки нашей души, и восстанут из глубин подсознания ангел-хранитель Анцифер и черт-искуситель Фармазон, заведя свою бесконечную перепалку, играя в чет-нечет, в любовь-ненависть. Подобным литературным приемом фантаст достигает эффекта погружения в некое условное Средневековье, где герой всегда был игрушкой в руках Провидения, призом в борьбе Добра со Злом. Положительным или отрицательным в зависимости от того, какая из противоборствующих сил побеждает в данный момент. Только в том и парадокс, что у Белянина сам герой является судьей, решая, кто выиграл в очередном раунде поединка. Этакий доктор Фауст наоборот. Трагедия под пером романиста превращается в комедию.

Сюжет романов «Моя жена — ведьма» и «Сестрёнка из Преисподней» также традиционно для Андрея Белянина построен на литературных реминисценциях. Начнем хотя бы с пары герой — героиня. Cам автор подсказывает, где искать аналоги: «А кто не восхищался дивным романом Булгакова? Многим ли мужчинам досталась такая самоотверженная женщина, как Маргарита?» Не согласимся лишь с утверждением фантаста, что-де «Русь-матушка издревле славилась своей лояльностью ко всякого рода нечисти». Хотя, как полагаем, писатель тут иронизирует. Потому что ксенофобия ничуть не чужда русскому народу, как и всякому обычному человеческому племени. Не стоит нас делать такими уж исключительными. Мало ли на Руси было утоплено и сожжено ведьм и колдунов?

Итак, жена Колдунья и муж Поэт, мастер Слова. Вместе та еще парочка. Не зря же говорится: «Муж и жена — одна сатана». И о том, что браки совершаются на небесах. Не правда ли, здесь есть какое-то противоречие. Но не в случае с героями Белянина. Уж у него точно все диалектически взаимосвязано. И не Мастер с Маргаритой вспоминаются, когда следишь за похождениями супругов, а Иван-царевич и Василиса Премудрая. Потому как уж больно сказочны их приключения. И отправной точкой служат события, взятые прямиком из русских народных сказок: в романе «Моя жена — ведьма» Сергей ненароком сжигает волоски из волчьей шкуры своей благоверной-оборотня, а в «Сестрёнке из Преисподней» женина кузина случайно решила поиграться магическим талисманом. Да и места, которые приходится посетить герою в поисках обеих ведьм, фольклорно-былинные. Тут тебе и скандинавская Валгалла, и древнегреческий Аид, и царство ацтекских богов Уицилопочтли и Кецалькоатля. При знакомстве с их обитателями становится очевидной та большая работа, которую проделал автор при подготовке к написанию этих романов. А «христианская», европейская демонология? После знакомства с похождениями Скиминока и Сергея Гнедина закрадывается подозрение, что фантаст частый гость во владениях Люцифера. Настолько хорошо он осведомлен о характере и деятельности нечистой силы.

На поверку оказывается, что Сергей Александрович мало в чем уступает своей жене ведьме. Он обладает Силой ничуть не меньшей — силой Слова. Это с ее помощью Поэт крушит врагов налево и направо, разрушает горы и создает города. Не раз и не два ему приходится ощутить на собственной шкуре жар сайлемских костров. Настолько близко подводит его к грани между жизнью и смертью Дар. За все, как бы говорит автор, за все приходится платить. Нельзя даром пользоваться Даром. Он что-то дает человеку, но с чем-то надлежит и расставаться. Конечно, оптимист Белянин приводит все к оптимистическому финалу. Как и почти во всякой сказке, Зло наказывается и терпит поражение. Но не окончательное. И потому снова и снова оно восстает против Добра. В этом сама жизнь. В условиях односторонности, отсутствия противоположностей и их борьбы она не может продолжаться.

Образ ведьмы — Натальи Владимировны Гнединой также очень ярок, хоть иногда и оттесняется на второй план главным мужским персонажем. Не будь ее, кто знает, как сложилась бы судьба Сергея. Да, он Поэт, умело владеющий словом. Но кто его постоянно мягко и настойчиво подталкивает к совершению чудес? Чья тень незримо присутствует за широкими мужскими плечами? Белянин вывел тип идеальной жены: умной, красивой, работящей и любящей. Наталья вышла до того убедительной, до того женственной, что некоторые читатели даже предположили, что роман «Моя жена — ведьма» написала супружеская пара Дяченко из Киева, для творчества которой характерны подобные темы и типажи. Пронесся слушок, что Белянина на самом деле не существует, что это виртуальный автор типа Макса Фрая. Следует отметить, что в распространении подобных домыслов отчасти «виноват» и сам Белянин, который неохотно появляется на людях, редко бывает на конвентах фантастов, предпочитая на деле, а не на словах доказывать свою талантливость и способность мастерски владеть пером.

Мир «чужих» в белянинском повествовании живет полнокровной, насыщенной жизнью. Он намного интереснее мира людей. Взять, например, цивилизацию крысюков. Ну кто не содрогнется, представив себе полутораметрового серого грызуна? В романах же Белянина они до того симпатичны, до того уморительны, что даже хочется с ними подружиться. Или волки-оборотни и разумные медведи? А любитель поэзии дракон Боцю?

«Сестрёнка из Преисподней» заметно более облегчена по сравнению с «Женой — ведьмой». Если та была романом «для взрослых», то эта представляет собой вариант, предназначенный для юношества. Это видно уже хотя бы по тому, что фантаст вводит в пространство своего романа ассоциации не с «серьезной» литературой, знакомой преимущественно настоящим любителям фантастики (в «Ведьме» порой даже трудно бывает вычленить ассоциативные ряды и источник реминисценций), а, например, с масскультовскими мультсериалами. Берем на себя смелость утверждать, что вряд ли кто из взрослых читателей «Сестренки» знаком с японским анимационным сериалом о девочке Банни Цукино — Сейлор Мун. Но спросите у любой девчонки 8 — 13 лет, кто это такая, и вы увидите восторг в детских глазах, и вам взахлеб примутся рассказывать о борьбе Банни и ее подруг за справедливость «во имя Луны». Да, новый роман Андрея Белянина, без сомнения, придется по вкусу подрастающему поколению.

И не только. В принципе «отсталые и непродвинутые» взрослые могут и поинтересоваться у своих чад насчет Сейлор Мун. Хуже не станет. Наоборот, появится столько общих тем для разговоров. Не помешает и посмотреть пару-тройку серий вместе с детьми, как это сделал автор настоящего послесловия, прежде чем сесть за его написание. В свою очередь, и наследнички могут полюбопытствовать у предков, что это подразумевает писатель, говоря о том-то и о том-то. «Невинно» речь зайдет об интимных отношениях героев. Действительно, романист едва ли не впервые заговорил на подобные темы. Легко, изящно, полунамеками. Возможно, ему и впрямь уже тесно в рамках «детского и подросткового писателя», куда его безапелляционно раз и навсегда засунула критика. На наш взгляд, и «Ведьмой», и в особенности «Рыжим рыцарем» Белянин доказал, что любой ярлык устаревает и он может писать и для взрослой читательской аудитории. Мы знаем, что сейчас в творческих планах фантаста создание крупной и многоплановой вещи.

«Астраханский затворник», который, как отмечалось выше, неохотно появляется на всевозможных тусовках коллег по цеху, решился в «Сестренке» пройтись и по практике раздачи фантастических литературных премий. Весьма и весьма несимпатичная сторона медали. Тем, кто далек от мира пишущих фантастику и профессиональных ее любителей — фэнов, будет что обсудить после прочтения очередного белянинского романа.

Авторское письмо, как всегда, легко и изящно. Особую прелесть ему придают поэтические вставки — стихотворения Сергея Гнедина, являющиеся собственно магическими формулами-заклинаниями. Да и сами книги — это одно большое заклинание, направленное против ксенофобии, призывающее к тому, чтобы навеки погасить сайлемские костры, к наведению мостов между нашим миром и Иными мирами. Пусть даже и Темными. Ведь диалог всегда полезен. Не зря же говорили предки: «Худой мир лучше доброй ссоры».



Игорь Черный
«Восточный диван Андрея Белянина, или Детектив наизнанку»

Уже с самого появления законодательства нормы закона зачастую вступали в противоречие с реалиями повседневной жизни, ограничивая свободу поступков и желания людей. Однако нарушение того или иного уложения было чревато серьезными последствиями. Вспомним хотя бы законы вавилонского царя Хаммурапи или афинского архонта Дракона. Особенно последнего, искренне полагавшего, что горбатых, то есть преступников, только могила исправит.

Но нарушить закон ох как хотелось. (Отчасти правы анархисты, утверждающие, что человек по своей природе не приемлет никакой власти со всеми ее атрибутами.) Подобные желания реализовывались в первую очередь в фольклоре и литературе. Люди придумывали и поэтизировали героев, стоящих вне закона и над ним. Робин Гуд, Лассарильо, Ринальдо Ринальдини, Ванька Каин, Рокамболь, Арсен Люпен, Фантомас… Всех и не припомнишь.

Родился своеобразный жанр. Этакий детектив наизнанку, где главным героем был не сыщик-интеллектуал, распутывающий криминальные загадки, а его антагонист, совершающий преступления против собственности и личности. Естественно, такой жанр имел свои законы. Центральный персонаж подобного сочинения обязан быть «благородным», идейным вором. Грабящим преимущественно богатых и частично делящимся добычей с бедными и обездоленными. Вор не должен совершать поступков, противоречащих обыденной морали,— убивать, насиловать и т.п. Таким образом, произведения, о которых идет речь, разительно отличались от распространившейся в последнее время разновидности литературы, получившей определение «бандитского» романа.

Андрей Белянин не новичок на поприще детектива. Всем почитателям его творчества хорошо известен цикл о тайном сыске царя Гороха. Три книги, входящие в него, написаны в форме традиционного (хотя и со сказочным уклоном) полицейского романа. Есть молодой милиционер Никита Ивашов, успешно расследующий всевозможные уголовные дела. «Багдадский вор» — детектив наизнанку. Его героем является «благородный» ворюга Лев Оболенский, волею неких сил оказавшийся на средневековом Востоке. Итак, по сюжетному ходу книга, казалось бы, примыкает к «Тайному сыску». Тем более что Оболенский тоже в некотором роде коллега Ивашова. Тот милиционер, а Лев — работник прокуратуры. Еще один расхожий штамп криминального романа — переродившийся правоохранитель? Не будем торопиться с выводами.

«Багдадский вор» отличается от трилогии о сыскарях царя Гороха не столько завязкой сюжета и типом героя, сколько типом конфликта. Не знаем, входило ли это в сверхзадачу Белянина или так уж вышло помимо авторской воли, но в целом новый роман фантаста посвящен проблеме, над которой русские писатели ломали голову не одно столетие. Это соотношение Закона и Благодати. Что из них должно быть первично и служить основой для другого? Еще митрополит Иларион категорично заявил, что сначала нужен Закон, а уже после Благодать. Так испокон веков и повелось на святой Руси. Благодать, иными словами человеческое счастье, достаток, духовность стояли на втором месте после Закона, служившего олицетворением Государства.

Так и в книге Белянина. Слуга закона, потерявший память при переходе в иную реальность, попадает в страну, где Закон возведен в абсолютную истину. Правитель Багдада Гарун аль-Рашид, руководствуясь вполне благими намерениями, решил извести у себя в стране преступность. Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Так оно и получилось. Багдад превратился в маленький ад земной для его населения. Жизнь без радости, мир без красок, без полутонов, где все обязано быть белым и никаким другим. Одним словом, типичная восточная деспотия. Как в таких условиях может проявить себя настоящий русский человек, хоть и запамятовавший, что он русский? Причем человек, уже добрый десяток лет живущий в условиях сякой такой, но демократии. Естественно, именно так, как ведет себя Лев Оболенский. Он должен стать вне Закона, уподобиться Стеньке Разину, Емельяну Пугачеву, Дубровскому, наконец.

Русский человек на Востоке — это особая песня. Хоть двуглавый орел на государственном гербе и символизирует специфическое положение России, соединившей в своих границах Запад с Востоком, но не зря же орлиные головы смотрят в разные стороны. Как бы подтверждая мудрые мысли Киплинга насчет того, что Востоку и Западу вместе не быть никогда. Наш Иван (в данном же случае Лев) так и норовит сунуться везде со своим самоваром, перекроить местные порядки под себя, по своему вкусу.

На этом и держится главный стержень смеховой культуры в «Багдадском воре». Налицо карнавальность, балаганность разворачивающегося в книге действа. Герой неуклюже пытается сыграть «лицо восточной национальности». Однако это удается ему с трудом. Хоть сам он и убежден на сто процентов в своем восточном происхождении, но читатель постоянно кричит: «Не верю!» Русскость Оболенского так и прет из него наружу. Комизм заключается в столкновении грубовато-хамоватой натуры новоявленного Багдадского вора с утонченно-расслабленной культурой средневекового Востока. Контраст новорусско-братковского лексикона Льва Оболенского и изысканно цветистой речи Ходжи Насреддина и его земляков — это основной языковой прием, используемый Беляниным в романе.

«Хорошо жить на Востоке»,— пели Татьяна и Сергей Никитины. Почитаешь Белянина и впрямь подумаешь, что неплохо. На самом-то деле жизнь в средневековом Багдаде была совсем не сладкой и далекой от идиллии. Но фантаст воссоздает не реальный, а условно сказочный Восток. Восток «Тысячи и одной ночи». С той лишь разницей, что многомудрый правитель Гарун аль-Рашид превращается под пером русского фантаста в жуткого зануду-тирана. Отсюда из авторского видения предмета идет и пространственно-временная организация белянинского мира. Ибо в романе явно смешаны различные временные пласты и реалии. Так, начнем с того, что в Багдаде правил не эмир, а халиф. Гарун аль-Рашид и Омар Хайям не были современниками. Их разделяло несколько веков! Но сказка — это дело тонкое, как и сам Восток. Чего не может позволить себе автор сугубо исторического произведения, то вполне допустимо в книге сказочно-юмористической.

Восточный колорит виден и в структурной организации романа, построенного в виде дивана — сборника новелл и сказок. Истории, входящие в восточный диван Андрея Белянина, разнообразны в жанровом отношении. Здесь и социально-бытовые зарисовки, и новеллы-анекдоты, и волшебные истории. Особенно много последних. Сказка о храбром победителе ужасных вампиров-гулей, сказка о волшебной колеснице праведного Хызра, оказавшейся кораблем инопланетян. Если присмотреться повнимательнее, то видишь, что Белянин верен своей излюбленной манере. Он как бы пародирует все известные разновидности фантастического романа: научную, историческую фантастику, хоррор, фэнтези и др.

В «Багдадском воре» романист практически впервые пробует себя в жанре научной фантастики. «Сказ о Багдадском воре и его вознесении на небеса колесницей святого Хызра» написан на грани science fiction и криптоистории. Комментируя легенду о праведном Хызре, Белянин видит в ней отголоски реальных событий, в частности фактов посещения Земли инопланетянами. Контакт же «зелененьких человечков» с землянином выписан в анекдотическом ключе. На наш взгляд, здесь есть элементы если не пародии, то хотя бы полемики с «Картежником» С. Логинова.

Троица главных героев триумфально шествует от победы к победе. Почему троица, спросите вы. Ведь героев в романе двое — Лев Оболенский и его друг Ходжа Насреддин. Вовсе несправедливо было бы забыть об их верном длинноухом спутнике — ослике Рабиновиче. Без него множество приключений друзей так и не состоялось бы. Именно Рабинович «знакомит» Леву и Насреддина. Это поистине эпический образ. Почти в каждой книге Белянина есть такие анималистические находки. Генерал крысюков Кошкострахус Пятый из романа о жене-ведьме, черный конь Рыжего рыцаря Бред. И вот теперь ослик Рабинович, чем-то напоминающий своего печального собрата Иа-Иа: «И только маленький лопоухий ослик, видевший всё своими глазами, тихо плакал в закутке, пока могучая фигура его любимого хозяина незаметно таяла в жасминовом аромате ночи…»

Лева и Ходжа. Такие, казалось бы, разные. Что называется, «лед и пламень». Как они могли сойтись и подружиться? Белянин проявил определенную смелость, решившись воссоздать в романе хрестоматийно известный образ весельчака, балагура и остроумца Ходжи Насреддина. Он вступил в соперничество с вековой традицией и в особенности с таким мастером, как Л. Соловьев, обессмертившим образ Насреддина. Белянин и сам отлично понимает это — не случайно в романе то и дело апеллирует к тени своего знаменитого предшественника. Чтобы внести в трактовку вечного образа что-то оригинальное, он придумал интересный ход. Поначалу в «Багдадском воре» показан «остепенившийся» и «потухший» Ходжа, ставший филистером, добропорядочным обывателем, признавшим верховенство Закона над Благодатью. Лишь неуемная энергия его нового друга, зачастую провоцирующего Ходжу на неразумные поступки, помогает Насреддину вновь стать самим собой.

По первоначальному замыслу писателя должно было произойти параллельное перемещение во времени и пространстве. И вместо Льва-коматозника в нашем времени должен был очутиться реальный средневековый житель Востока. Однако впоследствии писатель отказался от данного приема, который бы излишне усложнил структуру повествования. И вот перед нами предстает во всей красе Лев Оболенский, находящийся одновременно в двух измерениях: нашем и условно сказочном. Здесь при желании можно усмотреть влияние постмодернизма. Раздвоение личности, переплетение сна и яви, взаимопроникновение и взаимовлияние параллельных миров. Но не стоит приписывать Белянину то, чего нет. Экзистенциальные копания в подсознании человека — это не его область.

Рубаха-парень, готовый за правду-матку с топором на танк пойти,— вот кто такой Лева Оболенский. Мы уже не раз отмечали, что Андрей Белянин мастерски создает типажи национального русского характера. В их лубочно-плакатном варианте. Высокий крепкий блондин с румяными щеками, кровь с молоком. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Защитник сирых и убогих. Готовый пройти огонь, воду и медные трубы. Такие герои встречаются только в сказке. Но ведь Белянин и есть по преимуществу сказочник. Требовать от него «правды жизни», чтобы он наделил своего героя наряду со светлыми еще и темными чертами характера, было бы нелепо. Ну где вы видели Ивана-царевича, страдающего над разрешением гамлетовского вопроса: «Быть или не быть?» Да ему нужно царевну-лягушку в это время целовать или с Кощеем Бессмертным сражаться. Так и Лева Оболенский. Он творит правое дело, не задумываясь о средствах к достижению цели. Счастье отдельного человека выше Закона, считает герой.

И типично белянинское разрешение конфликта. В качестве наказания злодею герой «Багдадского вора» просит наделить эмира-законотворца чувством юмора. Юмор спасет мир, поможет людям стать счастливее. А вдруг и правда?



Ольга Жакова, филолог. Санкт-Петербург
«Кое что о природе смеха…»
(Другое мнение о творчестве короля юмористической фэнтези)

Смех у Белянина — не только то, над чем мы смеемся, смех — вполне самостоятельный персонаж. Вернее, был бы, если бы у Белянина, как у Гоголя в Ревизоре, не было других «порядочных людей». Но в его книгах есть персонажи, которые являются носителями смехового начала — они же основные источники читательского смеха — и выразителями главных задач смеха.

Кто и какое право дал нам говорить о задачах смеха, спросите вы. А действительно, с чего я взяла, что у смеха в книгах Белянина есть какие-то задачи? Дают ли найденные мною закономерности право на это? Стоит подумать.

Попробуем внимательно приглядеться к творчеству Андрея Белянина, к его романам в жанре так называемой юмористической фантастики. На первый взгляд в его книгах нет ничего общего, кроме того, что все они вызывают большой радостный смех при чтении. Такие разные герои, разные положения, в которые они попадают, совершенно разные миры… Однако действительно ли нет ничего общего между белянинскими героями? Вспомним-ка самых главных: Скиминок, Джек, Нэд, Никита Иванович, Сергей Гнедин, Лев Оболенский… Неужели совсем не замечаете общее между ними? А безусловная смелость, а следование общечеловеческим ценностям любви, дружбы, чувство долга в отношении друзей и близких, а тот факт, что всем им приходилось действовать частенько в ином мире, в незнакомых условиях, но с честью выходить из любых испытаний, а определенная степень безумства?! Они веселы и уверены в своих идеалах, они легко приобретают самых искренних и верных друзей и возлюбленных, они бесстрашно идут против самых страшных злодеев своего или чужого мира — до конца и до победы. Они просто не созданы быть иными!

Но, как бы храбры ни были наши герои, как бы ни были преданны их друзья, они — всего лишь люди, в то время как им противостоят все силы Тьмы: легендарный Мордорор, заключивший договор с Дьяволом, Кощей Бессмертный, правая рука Дьявола Велиар, Владыка ада Люцифер… Так что антагонист и великий злодей конечно же обязательно ловит друзей (в крайнем случае приходит сам для уничтожения дерзнувших поднять на него руку — что есть сущее безумство, которое и делает из персонажей героев). Главный Злодей вообще вызывает у читателя обычно лишь недоумение своим поведением; несмотря на силу и мощь, ума ему не хватает: попытки расправиться с героями обычно заканчиваются позорным провалом и осмеянием. И нет бы ему угомониться и оставить нахалов в покое — с явной выгодой для себя. Нет, Злодей жаждет отомстить и лично покончить с причинившими ему столько неудобств людишками. Вот тут-то и наступает кульминационный момент выполнения первой задачи смеха, а именно посрамление пафоса смехом. Как обычно ведет себя наш Главный Злодей, заполучив, наконец, после долгих мытарств и унижений, своих противников? Он горд, он доволен, он выступает павой, он расписывает свое величие и способности, как он поймал дерзких человечков и что он сейчас с ними сделает, он знает, что его жертва уже никуда не денется… Соотношение сил очевидно:

«Неужели вы действительно убеждены, что способны понять планы Высших Сил Тьмы и Света и принять самостоятельное решение?! Поверьте, за вас все давно просчитано и подписано там, наверху. Вы еще не родились, а мы уже знали, как вы умрете. Вы пошли в детский сад, а мы подбирали вам жену, врагов, друзей, время и место встречи. Вы наслаждались так называемой свободой, не ведая, что она лишь отражение наших мыслей и планов… И что после всего этого твоя слабая воля, человек?!»

Но вдруг возвышенный момент теряет всю свою возвышенность, потому что героям именно сейчас приходит нужда выяснить отношения между собой или со Злодеем, высказаться о наболевшем:

«Пустите меня… Я ему щас всё скажу… Даун, даун, даун!»

Или же — подчас случайно, но все же — представить противника в таком свете, что серьезно к нему уже нельзя отнестись; величие расползается, как утренний туман вместе с хохотом друзей и врагов. Вспомним договор с Ханом о затопление города чайной ложкой, утопленный в нужнике договор с дьяволом, разборки о рогах в пещере Люцифера или памятный разбор графоманских стихов самого Велиара…

«Ой! — тихо выдохнул Фармазон, хлопая себя ладонью по лбу. В нависшей тишине это прозвучало как гром небесный. — Ну и хрень… Отродясь ничего более бездарного не слышал.

— Не то слово,— поддержал Анцифер. — У рифмоплета нет ни малейшей надежды. За такие стихи надо бить по морде подсвечником!»

Понятно, что подобные слова вызывают смех Героев, а смех есть «орудие уничтожения — он уничтожает мнимый авторитет и мнимое величие тех, кто подвергается насмешке». Конечно, реакцией на насмешку будет великий гнев осмеянных Злодеев. Но главное-то уже становится очевидным: ничего, кроме разрушительной силы, нет, а это не стоит нашего уважения и страха больше не вызывает. Так, легкое раздражение, что приходится считаться с раздутым величием и глупостью.

Подобный смех можно назвать внутренним смехом — когда смеется не только читатель, но и сами герои смеются. А кто не смеется? Если вы спросите Владыку Проппа, он вам ответит: «Есть люди к смеху отнюдь не расположенные. Неспособность к смеху может быть объяснена как следствие тупости и черствости. Неспособные к смеху в каком-нибудь отношении бывают неполноценны». Не смеются облеченные властью, всецело захваченные какой-либо болезненной страстью или увлечением или полностью погруженные в какие-либо сложные или глубокие размышления о собственной значимости. Кто это в книгах Белянина? Как раз те самые представители Сил Тьмы, дьяволы, кощеи, люциферы, погруженные в сложные и глубокие размышления о своей страстной увлеченности идеей Власти.

Главные положительные герои комичны. Но при этом они — носители лучших качеств. Злодеи же смешны нам именно своей серьезностью, упертостью. Главным врагом оказывается именно эта серьезность, а смех — «порядочным человеком». Идеалы Добра — лишь способ проявить действительные, самые главные ценности: любовь, дружбу, верность долгу не по отношению к абстрактным идеям, а по отношению к людям, умение посмеяться над собой и своими недостатками, знать и принимать эти недостатки у себя и своих друзей, способность наслаждаться жизнью. Как сказал бы Владыка Пропп, «есть люди, в которых имеющийся в жизни комизм непременно вызывает реакцию смеха. Способность к такой реакции есть в целом явление положительного порядка; оно есть проявление любви к жизни и жизнерадостности». Не вдумываясь особенно во все эти реакции, порядки и явления, мы получим как раз нужный результат. Ведь посмотрите на наших несмеющихся — они в подавляющем своем большинстве не люди, а чудовища, монстры, нечисть, а уж если люди, то настолько увлеченные идеей власти, что связываются с нечистью и теряют всякую человечность. Вообще интересна любая белянинская развязка: конечная победа обычно не зависит от главных героев. А тринадцатый ландграф так вообще ухитрился в самый ответственный момент потерять сознание, предоставив финал событий Высшим Силам. Так, собственно, решаются все белянинские коллизии: доводить битву или спор до логического завершения. Последнее прочитанное стихотворение Сергея Гнедина решает дело в его пользу на божественном уровне. Использованный в сортире договор заставляет Дьявола разделаться с подчинённой ему же Королевой без прямого участия героев. Кощею приходится исчезнуть из-за неурочного пения ушибленного петуха — а то несдобровать бы лукошкинскому отделению. Вилкинс пишет завещание на пергаменте хана ифритов, лишая того всей силы. Смерть уводит Ризенкампфа в момент его, почти полной, победы и так далее… Счастливый случай или вмешательство свыше. Получается, что герои сделали свое дело, не уничтожив Злодеев, а показав нам их неспособность к смеху, радости, самокритике, жизнелюбию, их несостоятельность в деле Жизни. Злодеи противопоставлены Жизни, но не как Смерть — смерть естественна и вообще очень симпатичная особа,— а как Небытие, Нежить. В сражении Жизни и Небытия победа, конечно, всегда достанется Жизни и ее представителям, до конца остававшимся верным ей и себе.

Необычен, но показателен в этом свете конфликт, развернувшийся в «Багдадском воре». Там почти нет нечисти, состав действующих лиц, за небольшим исключением человеческий. Интересно, что и погибают только вампиры-гули, а среди людей трупов нет, все жертвы — на моральном уровне. Как же здесь можно говорить о победе Жизни с помощью смеха, спросите вы? Просто здесь все немного сложнее, ибо данный конфликт решается сугубо на человеческом уровне. Проблема отношений Человека и Власти в лице зарвавшихся чиновников извечна не только для России. После «Слова о законе и благодати» в голову приходит «История одного города»: «В городском архиве до сих пор сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. Это мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой». Узнаете прототип эмира Селима ибн Гаруна аль-Рашида? Вот он, наш враг. Почему враг? Вспомните народную мудрость — «хороший человек во власть не пойдет». Враг — не человек, а серьезность, одержимость, неспособность увидеть за идеей живых людей. Ведь что является победой героя, не сразу понятой окружающими? Появление у эмира чувства юмора! Потому что «смех делает все ценности правильными». Добавим: если они ценности, а не какая-нибудь там лабуда. То есть смех — это правильно. Это хорошо. Это должно быть. Чтобы жить. Чтоб не умереть. Необходимо. Не завтра, а сейчас. Всем. Как воздух. А вы как думали? Если вообще думали… Очень. Нужен. Чтоб не вылететь из цепи случайностей, возникающих по вине особого многомерного, многогранного устройства Вселенной. Когда в него — в это устройство — влезают со своим убогим трехмерным воображением всякие недоумки и пытаются ножницами отхватить от ее (Вселенной) подола кусочек, чтобы выкроить из нее свой миф. И тут появляется смех. Смех позволяет увидеть себя со стороны и тем оправдать свое существование. А как по-другому доказать себе, что ты существуешь? Только посмотрев в зеркало, скорчив себе рожу, завопив при этом: «Молчать! Право на борт! Молчать! Лево на борт!» Вот так и возникает смех — «великое понимание невеликих вещей». Серьёзных, глубоких и умных писателей много, честь им и хвала! Но… давайте не будем слишком серьёзными, все знают, чем, в конце концов, это заканчивается. И то, что Андрей Белянин помогает нам улыбнуться,— не столько его заслуга, сколько его крест. Подобно своим героям, он просто не умеет жить иначе…



Ольга Жакова, филолог. Санкт-Петербург
«Читаю ладони твои, как Библию…» (о женском).

Давно уж примеривалась я написать статью «Женские образы в творчестве Белянина» и даже точно знала, с чего начать. Была прекрасная, замечательная идея, из которой вырисовывалось весьма красивое построение. Когда-то один критик N*** высказался, что в русской литературе все женские образы сводятся к двум типам, Татьяне и Ольге. Какой пассаж, думалось мне, как ловко я впишу героинь Андрея Олеговича в контекст классической литературы! Татьяна и Ольга Ларины, Ольга Ильинская и Агафья Матвеевна, духовное и телесное, деятельное и бездеятельное, лирическое и комическое, Луна и Лия, Возлюбленная и Подруга… Сначала я бы описала Возлюбленную: смелая, сдержанная и самостоятельная девушка, умеющая защитить себя; главный герой всегда может положиться на нее в сложной ситуации, как на себя самого («Добрая, ласковая, чуткая по отношению к друзьям, дочь рыцаря, не задумываясь, вгоняла нож в горло противника, стреляла из лука на скаку, рубилась коротким мечом и при необходимости ругалась не хуже портового грузчика»). Перечислила бы: Шелти, Луна, Олена, Наташа, Илона… Стоп! — сказала бы я на Илоне. Разве Илона такова? — спросила бы я коварно. Экспрессивная, непосредственная до простоты, поведенческие и речевые нормы снижены; оружием она не владеет и в битве старается уйти на задний план; частенько попадает в ситуации, когда ее приходится спасать. По поведению она больше похожа на Лию, боевую Подругу (друга женского пола) свирепого ландграфа, «комический, в сущности, персонаж». Ага! — сказала бы я. И следующий за этим вывод, что характер персонажа (будь то Возлюбленная или Подруга по образу, Татьяна или Ольга по прообразу) зависит не от отношения героя, а от отношения автора, мыслился как изюминка.

Красота школьного сочинения.

Так бы оно все и было. Но, как говаривает один мой знакомый, думать вредно. Пока я пыталась вспомнить, как все же зовут того критика N*** (очень не хотелось оказаться голословной), и перелистывала задумчиво белянинские книги, мыслительный процесс шел себе и шел. Ну хорошо, вот я раскидала по функциям главных героинь, все как в волшебной сказке. Но опять это несчастное но. Белянин, как всегда, не влезает в теории, а книги его выходят далеко за пределы жанра. Как много еще осталось вне моего рассмотрения! Ведь женское население белянинских книг очень многочисленно. Культ женщины? Нет, слишком грубое и однозначное слово, совершенно не передающее трепета в отношении к Женщине. Слишком много места занимает женщина в мире автора, и очень непросто выразить все это. Во всяком случае, читая, не помнишь подчас, что живешь в век феминизма и эмансипации, и чувствуешь, что есть еще — если не снаружи, то внутри — женственность, душевность, доброта, чуткость, нежность, тактичность, забываемые иногда в наше время самими женщинами (может, даже чаще, чем мужчинами). Что сила женщины — в ее слабости, что женщина не заменяет, но дополняет и проявляет мужчину. Если не ее, то кого же будет спасать герой? А если некого будет спасать, то какой же он герой после этого?!

В общем, чуть не прослезившись от умиления, пришлось мне добавить к классификации весьма большую группу, которую, вослед традиции, обозначила я как Помощниц. Возлюбленная и Подруга сопровождают героя в его похождениях если не лично, то уж в мыслях наверняка. Помощницы же — героини по преимуществу периодические. Помогают они герою выпутаться из сложных ситуаций или попасть в них. Здесь не могу удержаться (нет, пропадает во мне Линней!) и от дальнейшего подразделения, распределив Помощниц на: женщин старше героя (Горгулия Таймс, Баба Яга), женщин крупнее героя (Ирида аль-Дюбина, Лиона, Бумбрумгильда) и девушек вполне нормальных (Вероника, Рада, Даша, Мейхани, Джамиля). А кто-то, конечно, не влез ни в какую схему.

Отдельное слово хочу сказать о крупных женщинах. У героя они обычно вызывают некоторый страх, однако описываются автором с явной симпатией, если не раньше, то позже. В то время как есть женщины красивейшие, но — абсолютно отрицательные (королева Морт, Королева Мольдорора, Черная Сукка). Здесь перу моему (простите, шариковой ручке, а в дальнейшем и клавишам железного друга) придется еще раз впасть в пафос и задуматься над Красотой. Хоть все Возлюбленные героев обладают «обалденной фигуркой», однако это скорее дань законам жанра и мужскому естеству, а главным в женщине оказывается все то же: душевность, доброта, чуткость, верность, нежность, способность любить… Голая красота не сделает из куклы женщину, но душевность даже двухметровую бабищу превращает в человека.

Мать, Сестра, Подруга, Возлюбленная — разновидности одного великого понятия, и когда Белянин говорит о женщине, он говорит о Женщине (не просто с большой буквы, а с о-очень большой буквы; редактор, скорее всего, не пропустит, однако, чтоб вы знали, в оригинале статья идет 12-м кеглем, а буква заглавная и 16-м; хотя что много говорить, просто вспомните: «Храм мой…»). Конечно, это не ново. Но — живо. Что главное. «Я понимаю»,— можете сказать вы. Употребите по назначению свое понимание, ибо оно не стоит ничего. Все, что вы прочитали выше,— игра разума. Книги же Андрея Олеговича замечательны тем, что в них он не дает нам идей (это потом уж всякие умники и умницы вроде меня препарируют: то направо, то налево, здесь автор хотел сказать одно, тут другое), а позволяет — не понять, мои дорогие! — прочувствовать, ощутить животом, прожить. Чего и вам желаю.



Ольга Жакова, филолог. Санкт-Петербург
«Лукошкинский мiръ: или утопия, или смешно»

— А теперь скажи мне, что это ты все время
употребляешь слова «добрые люди»?
Ты всех, что ли, так называешь?
— Всех,— ответил арестант,—
злых людей нет на свете.

Булгаков. Мастер и Маргарита

Отключили электричество. Сижу пишу при свече и думаю о нашей действительности. Действительность такова, что даже свеча не хочет гореть, постоянно гаснет. Жгу спичку за спичкой, как та андерсеновская девочка; холодно: грядет зима.

«Зима в Лукошкине. Митька, в белом тулупчике…» Точно все как у нас: холодно и электричества нет.

Каждый раз, начиная свою речь в защиту книг Андрея Белянина, чувствую себя «адвокатом дьявола». «Его книги смешны»,— презрительно выпятив губу, говорят мастодонты фантастики. И странными они мне представляются, наши мэтры. Они исписывают тонны бумаги, вытаскивая на свет божий язвы человечества и болячки общества. Но отворачиваются и плюются, как только появляется лекарство. Юмор, однако, помогает жить. Жан Поль, теоретик комического, говорит: «Прочитав и отложив юмористическую книгу, не будешь ненавидеть ни мир, ни даже себя», и в первую очередь это касается белянинских книг. Ведь в центре мировоззрения писателя остаются вечные человеческие ценности.

И вновь пытается достучаться Андрей Олегович до нашего отравленного боевиками сознания. Противником Никиты Ивашова оказывается не персонифицированное зло — Кощей, а пронырливый злобный иностранец. Это выводит на первый план оппозицию «свои — чужие», раскрывающуюся на двух уровнях: мира и человека: Лукошкино — заграница, еремеевская сотня — царские стрельцы, русские — украинцы, бей жидов — спасай Россию, кто в отделении главный…

«Тайный сыск» хорош своей русскостью. Лукошкино нас так радует, потому что оно узнаваемо, а узнаваемо, потому что, с одной стороны, этот мир построен на русских сказках, знакомых нам с детства, а не на славянской мифологии, из которой обычный человек помнит только Перуна да Владимира Красно Солнышко, а с другой стороны, Лукошкино свое, родное, потому что современный человек, молодой московский милиционер, довольно быстро там освоился и прижился. И видим мы, что в том мире люди такие же, как и здесь и сейчас, а что создает мир, как не люди?

Перебираю исписанные листы, как мысли. Повторяюсь, эта книга про нас, про нашу жизнь. Русская сказочность — это условность, позволяющая Андрею Белянину говорить о нашей жизни так, как он хочет. Ведь когда начинаешь помещать героев в современность, сразу сами по себе выплывают многочисленные житейские проблемы: денег нет и заработать негде, кушать хочется, на улицу не то что детей не выпустить — самому страшно выйти… Эти проблемы заслоняют людей, человек превращается в рефлексирующую потугу выбраться из паутины проблем. Мало остается души… Впрочем, нет, чего у русского всегда в избытке, так это души («большой души человек!»). Душевность — одно из главных качеств нас, лукошкинцев. «У нас хороший народ, если видят, что кто-то нуждается в помощи,— помогут обязательно». Лукошкино — мир добрых людей (интересно, что Лукошкино — нормальное название для деревни, а для столицы — немного странное; не на Москву ли намекает автор?). Русь всегда была толерантна к самым различным культурным влияниям, гостеприимна ко всякому люду («разные люди в нашу страну приезжают, и мы гостям добрым завсегда рады»), «лишь бы человек был хороший». Вот живет и здравствует Шмулинсон, он свой человек, его громят, после чего кормят в кабаке его и всю его семью.

«Мир не без добрых людей», гласит народная мудрость. Да, попадаются злодеи на Руси. Но (речь не о Кощее, конечно же) если наш, русский злодей душевен и всегда для него есть возможность покаяться (обычно так и происходит), то злодей иностранный тем и чужой, что творит свои делишки во вред не от избытка душевных сил и раскаяния тоже никакого не испытывает. Борр несет угрозу миру (и мiру), то есть войну. А кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. Главный злодей наказан — снежками в мешок: Лукошкино — мiръ не сурового закона, но любви к ближнему.

Андрей Белянин упирает не на личностные качества, а на народные. Главным героем, наравне с Никитой Ивашовым, выступает весь лукошкинский мiръ. Сам Никита — рассказчик, сказочник, да не простой. Он смешит, и смешит собой. Смех над собой органически отвечает лукошкинскому мiру, ведь это характерная черта смеха древнерусского. В древнерусских произведениях «смех направлен не на других, а на себя и на ситуацию, создающуюся внутри произведения», их авторы «чаще всего смешат непосредственно собой. Они представляют себя неудачниками…», «притворяются дураками». Вспомним Никиту, он не мускулистый супермен, левым мизинцем раскидывающий толпу хулиганов, и не боевик, сжигающий огнеметом целые армии. Без Митьки или еремеевских стрельцов был бы уже несколько раз мертв. Но при этом он и не Шерлок Холмс, не Эркюль Пуаро. Поэтому он частенько попадает в комические ситуации. О виновнике событий догадывается, когда и читателю становится ясно, кто совершил преступление. Он начальник, но никак ему не добиться почтительности от окружающих; его непосредственные подчиненные, Яга и Митька, или не выполняют его приказы, или истолковывают их настолько неверно, что Никита только за голову хватается. И постоянные народные комментарии весьма сомнительного свойства: сочувствие, вгоняющее в краску, а стараний помочь лейтенант сам боится.

«Дурость, глупость — важный компонент древнерусского смеха», и Андрей Белянин с успехом это использует. Русская средневековая культура знает два типа дураков. Первый, литературный,— сам сыскной воевода (да-да, можете посмеяться). Лихачев описывает этот тип так: «Древнерусский дурак — это часто человек очень умный, но делающий то, что не положено, нарушающий обычай, принятое поведение». Второй, сказочный,— Митька, классический дурак. Он, конечно, «видит мир искаженно и делает неправильные умозаключения», но внутренние его побуждения — самые лучшие, он всех жалеет, готов отдать последнее и тем вызывает сочувствие.

В «Отстреле невест» за отсутствием злодея как представителя Зла нет той напряженности действия, которая присуща другим книгам этого цикла, детектив перестает быть героическим, нет в нем и той насмешливости. Следует отметить главную черту белянинского юмора — он добрый. Смех, которым мы смеемся над книгами Андрея Белянина, позволяет «сквозь внешние проявления небольших недостатков» угадывать «положительную внутреннюю сущность». Все персонажи, принадлежащие описываемому мiру, симпатичны нам. С помощью своего особого юмора Белянин смог выразить то, что не сумел выразить Гоголь,— свою огромную любовь к этому миру. Белянин делает это ненавязчиво и весело. Ведь серьезно мы можем только ругать себя, а чтобы сказать о своей родине хорошо, только так и получается: или смешно, или утопия.